Дети 2017 — ровесники Октябрьской революции в фото

Что это — несколько разных жизней или судьба одного народа? Полузабытое чужое прошлое или наше собственное настоящее?
Истории людей, проживших целый век. Что это — несколько разных жизней или судьба одного народа? Полузабытое чужое прошлое или наше собственное настоящее?
текст: Надежда Гребенникова
фото: Михаил Мордасов
Петербурженка Александра Николаевна Антонова в этом году отметила свой столетний юбилей. Она два года не выходила на улицу, но по квартире передвигается с грацией, какую трудно ожидать от дамы столь почтенного возраста. Ее ежедневная норма физической активности — два раза по пятьсот шагов по круговому маршруту комната — кухня — комната. У Александры Николаевны острый ум и завидная память.
Александра Антонова, 1953
Теплая душа — так переводится с персидского его имя. Сабирьян Зиннатович Асфандияров прожил уже целый век, и большую его часть — в родной башкирской деревне Сахаево. Его семья хранит память о семи поколениях предков. Сабирьяну Зиннатовичу посвящена целая тетрадь: внучка под диктовку записывала его воспоминания.

Совесть и религия

Женщина в тяжелом платке смотрит в упор с черно-белой фотокарточки. Платок подколот под подбородком и широкими треугольниками покрывает грудь и плечи. Такой могла бы быть героиня Лескова — суровая раскольница. Места для этого подходящие: нижегородские леса, многовековой оплот русского старообрядчества.

Портрет матери — одна из немногих фотографий, сохранившихся у Елизаветы Андреевны Лакеевой. Мама, неграмотная крестьянка, была известной личностью в деревне Конево. Почила в возрасте ста трех лет и оставила своим многочисленным дочерям завидное наследство — ген долголетия. Но никому из них превзойти мамино достижение пока не удалось. Последней осталась Елизавета Андреевна, даст бог, через три года она побьет рекорд.

«Мама попов не любила, — у Елизаветы Андреевны ироничное отношение к жизни, она пошучивает и посмеивается, словно минувший век дался ей легко. Она нежится на солнце около своего дома в Коневе и машет рукой куда-то в зеленую даль. — Поп жил вон там, недалеко от нас. У него был большой дом с жестяной крышей. Мы детьми наберем зеленых ягод с картошки и кидаем ему на крышу: бум-бум! Он выскочит, ругается, грозит матери: «Агриппина, опять твои пакостничают!»

Смешно было, когда в тридцатом году начали рушить церковь. Все собрались, смот­рели, как храм разбирают и разбивают, как тащат куда-то иконы, везут колокола. Хохотали, когда дьякон забрался на звонницу и начал пилить брус, на котором подвешен самый большой колокол. Пилил он этот брус, сидя на нем верхом, и народ потешался над ним, ожидая, что дьякон вот-вот полетит вместе с колоколом.

«А он почему работал? Чтобы не забрали в ссылку, потому что много их тогда забрали, — объясняет Елизавета Андреевна. — И дьячков, и попов отправляли куда-то на север. Холодно было тогда, а их забирали раздетых, и много их погибало».

Ослепленный и обезглавленный храм так и стоит на пригорке. Внутри проросли деревья, торчит, воткнувшись в землю, толстенная, подточенная временем балка. На фасаде по сторонам от входа — две неглубокие пустые ниши в человеческий рост. На уровне лица отчетливо видны сколы от пуль. Стреляли кучно, целясь в глаза святым.

Храм, пусть и обесчещенный, в деревне любят, считают за главную достопримечательность. Тропа, ведущая мимо него к кукурузному полю, не заросла. Но вокруг развалин — нехоженая трава по пояс, из которой торчат безымянные кресты.

Конево — глушь, но совершенно лубочная. Люди тут живут в домиках с резными наличниками и без заборов. Кроме электричества, цивилизации нет никакой, даже магазина. За это Конево безмерно ценят дачники, которые составляют абсолютное большинство здешнего населения. Зимой село тонет в сугробах и темноте: постоянных жителей тут примерно три человека. Включая Елизавету Андреевну.

За ее спиной говорят, что секрет ее долгой жизни — в бездетности. Не за кого было переживать, могла о себе подумать. Елизавета Андреевна дважды была замужем, и оба раза удачно. Вторую свадьбу сыграла в возрасте за 60, жених был на пять лет моложе. «Выходила — думала, он меня похоронит… Ан нет, я его похоронила».

Рассказы о любимых мужьях перемежаются с описаниями любимого огорода, достигая кульминации в истории о том, как супруги вместе выращивали клубнику. Мир в семье и труд на земле — вот рецепт долголетия от самой Елизаветы Андреевны.

Дельный рецепт, но кто знает, был бы в нем толк, если бы Елизавета Андреевна не пеклась о своем здоровье. Чуть где кольнет — сразу звонит фельдшеру в соседнюю деревню, не пропускает медосмотров и строго следит за своим питанием. Пироги полнят, селедка вредна для желчного пузыря, вино сжигает печень, поэтому щи да каша — основа рациона. В этой щуплой старушке скрывается железная леди с нечеловеческой силой воли: «Я ведь на диете. Уже годов сорок, наверное».

В юности Елизавета Лакеева носила фамилию Баринова

Доступно для всех

Яркое-яркое, горчичного оттенка платье мягкими складками спадает с плечиков. Женские руки любовно оглаживают его, пальцы бегут по выпуклой вышивке.

«Это оно. В нем мама была на коронации. Хотите, она его примерит?» — в семье Гребневых к историческим ценностям относятся без трепета, но с гордостью. Ирина, дочка Галины Валерьяновны, уводит мать переодеваться.

Их московская квартира превращена в музей, посвященный семье Гребневых и немножко двадцатому веку. Фотографии, письма, книги, газетные вырезки, личные вещи, коробка с медалями и памятными знаками. Внут­ри, в россыпи кружков со звездами, серпами и усатыми профилями, мелькает девичья головка в короне.

«Она молодец, конечно, живая такая, — Галина Валерьяновна помнит Елизавету II в день ее восшествия на британский престол. 2 июня 1953 года супруги Гребневы, как сотрудники советского посольства в Лондоне, были на коронации. — Нас пригласили в дворцовый парк. У каждого посольства было свое место. Мы все находились там, а она шла и всех дипломатов награждала своей медалью. И Сереже подарила медаль».

Платье, сшитое посольскими портнихами к тому знаменательному дню, сейчас чуть-чуть не сходится на талии Галины Валерьяновны. Но в свои сто лет она выглядит в нем весьма элегантно. Этот утонченный образ, гордая посадка головы, хорошо поставленный голос и любовь к бутербродам с икрой заставляют задуматься о родословной Галины Валерьяновны.

Действительно, ее прадед был пожалован дворянством за заслуги в Крымской войне. Но это «пятно» на биографии не помешало советской девушке стать комсомолкой и получить высшее инженерное образование в Ленинграде.

«Я была отличницей все пять лет, а заканчивала учебу уже во время блокады. На занятия ходила во время обстрелов. — Перед Галиной Валерьяновной лежит нечеткая фотография: на ней — черный мятый кусок, блокадная пайка. Не настоящая — музейный муляж. Фото показывают маленьким москвичам, которые приходят в гости к Гребневым послушать истории про войну и победу. — Выдавали 125 граммов хлеба в день. Но я огород сажала, так что картошка у меня была. Я не голодала».

Студенты-ленинградцы копали противотанковые рвы, тушили зажигательные бомбы, дежурили на крышах во время налетов. После первой, самой жуткой блокадной зимы пятикурсница Галина писала диплом, защищалась и сдавала экзамены.

Институт начал эвакуировать студентов и педагогов. Галина была в списках, и ей разрешили взять с собой одного из членов семьи. Выбирать пришлось между мамой и бабушкой. Она взяла маму, а бабушка осталась умирать. Она к тому времени уже не вставала с постели.

Поезд повез мать и дочь на восток. В Кирове девушка побывала в бане. Женщины в бане плакали, увидев отощалое тело «не голодавшей» блокадницы.

Галина Валерьяновна не горюет и не жалуется, вспоминая те тяжкие годы. Главное чувство, которое она пронесла через мрак войны, — это любовь. Она писала на фронт будущему мужу Сергею добрые и нежные письма. Он отвечал ей ласково и бодро. Они поженились после Победы, а письма сохранили — для себя, для детей, для истории.

Сергея нет уже много лет, а Галина Валерьяновна ослепла. И не может перечитывать письма, как прежде. Она их слушает — дети и внуки Гребневых записали аудиоверсию эпистолярного романа молодых Галины и Сергея. Женщины озвучили ее письма, мужчины — его.

Галина Гребнева с мужем и сотрудниками советского посольства в Лондоне в день коронации Елизаветы II

Благоприятные условия

«Не муж, а…» — Марфа Степановна Конечных вставляет крепкое слово. Кажется, сейчас плюнет на пол от отвращения. Уже больше 80 лет прошло, а она все кипятится, вспоминая, как ее силком выдали замуж в 16 лет. Надо признать, девка она была бойкая, быстро бросила постылого и сбежала. Женили не родители — чужие люди: Марфа была сиротой.

Мать и отец ее были из старообрядцев, их предков выселили в Забайкалье при Екатерине II. Отец умер ровно в тот день, когда мать рожала Марфу — своего восьмого ребенка. Скончался, видимо, от заражения, подавившись накануне рыбьей костью. Мать осталась с оравой ребятишек. Марфе было восемь, когда ее брат-подросток, балуясь с охотничьим ружьем, застрелил маму. Старшая сестра забрала девочку в няньки, а когда той исполнилось двенадцать, вывезла в бурятское село и оставила в работницах. Так началась Марфина трудовая жизнь, а через четыре года — и семейная.

Марфа Степановна неграмотна. Ей очень хотелось в школу, но сестра не пустила: «А работать кто будет?» Так и проработала до 87 лет. В колхозе по молодости «висела на доске почета», а однажды, еще до войны, ее премировали коровой.

Одинокая Марфа решила, что многодетной сестре корова нужнее. Отпросилась из колхоза и погнала корову из Бурятии в Читинскую область. Шла не один день, ночью пряталась с коровой в кустах, чтобы не отняли.

«Уж в войну не дай бог, как жили мы. Мужиков не было, одно бабье и дети остались! — Марфа Степановна не признает вставных зубов, оттого шамкает и поскрипывает. Силы у голоса нет никакой, но ее отсутствие компенсирует горячность рассказчицы. — Я на сплаву была, лес валила. Спилишь его, обчистишь сучья, на берег вывозишь и спускаешь в речку. А потом по берегу идешь, пихаешь лес баграми. Упадешь в воду — два бревна поймаешь да поплывешь. Тонуло много. Тяжелая работа, что скажешь. Кусочек хлеба дадут, а он мокрый весь. Но его, какой бы ни был, схватаешь. Шибко голодовали мы. А пережили…»

Язык, на котором говорит Марфа Степановна, остался в диалектных словарях. Вживую его редко где услышишь. «Юбки коляные, по ногам шоркали как щетки» — это история про то, как молодым женщинам в деревне было нечего надеть. Сами пряли и ткали коноплю, шили кофты и юбки. Они получались жесткими, колючими и царапались.

Марфа Степановна хлопает ладонью по чемодану из кожзама и звучно расстегивает его молнию. Белый тюль, черные ленты, свечи, образа — все готово к отходу в мир иной. Пестрые вязаные тапочки в этой коллекции смотрятся странно. Смертный чемодан Марфа Степановна собрала давно, раз в несколько лет делает ревизию — обновляет гардероб. В последний раз платье заказывали в ателье. Марфа Степановна примерила его и сказала: «Буду носить. Если до смерти сносится — пошьем новое». Это платье сейчас как раз на ней.

«Еще хочу жить, — заявляет она. — И здоровье еще слава богу. Потому и живу, что дети у меня хорошие. Дочь золотая, и сынок такой же, и зять мне как сын». Дети у Марфы Степановны поздние, от второго, счастливого брака. Свадьбы не было: старшая сестра Марфы благословила молодых фамильной иконой, после чего жених и невеста расписались. Семья жила в деревне, а в 1967-м переехала в Красноярск, где Марфа Степановна с детьми живет по сей день.

Венчальная пара хранится в семье. На литой медной иконе проступают силуэты Богоматери с младенцем и Христа. Но их лики грубо стесаны. Рельефные детали зашлифованы, орнамент стерт. Кое-где в углублениях на меди заметны остатки многоцветных эмалей.

Татьяна, дочь Марфы Степановны, помнит, какой нарядной была икона в ее детстве. Красоту она сточила собственноручно, о чем сейчас сильно жалеет. Не со зла попортила, просто по просьбе матери регулярно начищала икону песком.

Марфа Конечных с мужем, детьми и племянниками

Особое попечение

«Стрессов никаких не было. Разборки, скандалы — это не про нашу семью». — Галина полагает, что своим долголетием ее мама, Мария Петровна Коняева, обязана тихому семейному счастью. Разменяв в этом году вторую сотню, Мария Петровна находится в некотором недоумении от числа с двумя нулями. Дочка подсказывает: мама ощущает себя на семьдесят.

Ничего особенного она не делала: работы не боялась, до ста лет понятия не имела, что такое «лечь поспать после обеда». Все бегом, все вприпрыжку. До преклонных лет корзинами носила из лесу грибы и ягоды. Огородничать перестала всего года три назад. Сейчас успокоилась, осела дома. Отдыхает, читает, слушает радио. От просмотра телевизора отказывается: «Не надо мне этого излучения». Питается просто, любит соленые огурцы и селедку, но не злоупотребляет. Каждый день обязательно ест чеснок и пьет много воды.

Мария Петровна в благодушном настроении. Речь ее льется мягко, она улыбается и иногда деликатно смеется, рассказывая что-то забавное. Лишь однажды она меняется в лице — когда вспоминает отрочество и раннюю юность.

Она родилась в Коломенском уезде Московской губернии. Была последним, седьмым ребенком в крестьянской семье. Папа умер, когда ей было пять лет, маму похоронила в тринадцать. Пошла в няньки, потом на фабрику, перебралась из села в Коломну. Молодые годы были горькими, про них Мария Петровна говорит: «Я разучилась смеяться».

«Вырастешь — не будешь красивой. Не льстись мужиков — обманут. Вот как мне мама говорила. До сих пор ее слова помню. — Но Мария Петровна выросла красавицей-спортс­менкой, и с мужем ей повезло. — Познакомились мы на танцах, три месяца дружили. Дружили очень порядочно. Нравился он мне. Всегда аккуратненький, чистенький. И уж руками не хапал. Муж был отличный, мы с ним 53 года прожили».

Появление мужа делит век Марии Петровны на две жизни. Про вторую она рассказывает так спокойно, будто со дня свадьбы стала вдвое крепче духом и горю уже было ее не согнуть.

Воспоминания — как кадры из фильма. Беременная Мария Петровна стоит на поле и завороженно смотрит на немецкого летчика, он — на нее. Она падает и слышит, как строчит пулемет, а потом — удаляющийся рокот моторов. Она осталась цела и вскоре родила мальчика. Из города вывозили заводы, а семья отказалась от эвакуации из-за роженицы и младенца. Он прожил несколько месяцев и умер.

Послевоенные годы, зима. Мария Петровна стоит на улице, вглядывается в мерзлое окно. В диспансере уже год лежит ее младшая девочка. Загипсованная под горло, на растяжках — ее лечат от костного туберкулеза. Однажды весной, когда мать в очередной раз пришла посмот­реть на дочь, та закричала: «Мама, приезжал профессор. Нет у меня никакого туберкулеза!» Врачи ошиблись с диагнозом, девочка изначально была здорова. Родители увезли ее домой, сами сняли гипс. Мать побежала к речке и, счастливая, утопила панцирь. А потом учила шестилетнюю дочь сидеть, стоять, ходить.

Белоруссия, 1986 год, первомайская демонстрация под дождем. Старшая дочь Марии Петровны хватает первую дозу радиации. Как только стало известно про Чернобыль, муж Марии Петровны едет к дочери и они вместе собирают радиоактивную пыль на огороде — пытаются его очистить. Через пять лет их обоих не стало, сгорели от рака.

Вот такая она, жизнь без стрессов.

Мысли Марии Петровны заняты ее кланом. У нее, неученой, и мужа-самоучки получились талантливые дети и внуки. Все с университетским образованием, востребованные в профессии. Они разъехались по миру, и Мария Петровна с гордостью следит за их успехами.

«Сама удивляюсь, сколько я пережила. Наверное, богу угодна, он не хочет меня отпускать. — Мария Петровна смеется и затягивает тоненьким голосом: — Ой ты, палуба, палуба, ты меня раскачай. Ты сто лет мои, палуба, расколи о причал».

Мария Коняева в молодости

Свободно передвигаться

«Это за мной пришли?» — звучит печальный, но твердый голос. Из груды пухлых подушек и одеял тянется вверх всем телом тонкая и бледная старушка. Она устремила незрячие глаза туда, где слышит шаги и шепот незнакомых ей людей. Ни тревоги, ни страха нет в ее словах. Да и чего бояться, если тебе сто лет и весь этот век прожит в России.

«Нет-нет, бабушка, что ты! Никуда тебя не заберут, — бросается к ней такая же маленькая, жилистая женщина. Она улыбается, но в голосе ее столько щемящей нежности, что кажется, она сейчас заплачет. — Это гости, бабушка».

Несколько лет назад Любовь Ивановна Пахомова, будучи в возрасте сильно за девяносто, схоронила свою третью дочь, с которой жила вместе. «Сдайте меня в дом престарелых, зачем вам мучиться?» — сказала Любовь Ивановна внуку и его жене, когда они приехали ее забирать к себе. Они хоть и обиделись на эти слова, но бабушку не послушались.

Так она поселилась в этом старом, скрипучем доме, на диване у белого бока русской печки. Дом внука — в Новосибирской области, в том же поселке Покровка, где выросла, вырастила детей и состарилась его бабушка. Двор обнесен невысоким штакетником, у калитки прибита фанерка: «Осторожно, во дворе собачки». Действительно, у дома вьются волчками на короткой привязи две собачки. Одна из них — совсем еще писклявый пушистый щенок.

Маленькая женщина, которая называет Любовь Ивановну бабушкой и суетится около ее постели, неуловимо похожа на нее чертами лица и мягкостью жестов. Но они не кровная родня. Это жена внука Ирина, сама четырежды бабушка, хотя еще совсем молодая.

Скольким людям она дала жизнь, Любовь Ивановна уже не может вспомнить. Четверо детей, семеро внуков, одиннадцать правнуков и не менее шести праправнуков. Некоторые из потомков, подобно основоположнице рода, живут на земле и крестьянствуют в окрестностях Покровки.

Это сейчас Покровка едва жива. А в 1920-х, когда родители Любови Ивановны обосновались здесь, в поселке было около двух тысяч жителей. Семья перебралась в Сибирь из Калужской области, где земли было мало и родила она плохо. Там отец-хлебопашец не мог прокормить детей. Их у него было 12 человек, половина умерла во младенчестве.

В Сибири же голода не знали: построили дом, пахали, сеяли и хлеба ели вдоволь — из чистой белой муки. Жили хорошо, пока не объявили коллективизацию. Мать противилась, не хотела сдавать коров и лошадей-кормилиц в колхоз. Отец же сразу все понял — уже пошли разговоры про кулаков. Он вывел со двора скотину, вынес из дома все, что требовали для колхоза, и перестал быть хозяином. С едой опять стало плохо.

Народ поголодал — да и побежал из села искать работу в городах. Всех отловили и вернули домой: паспортов у них не было. Любовь Ивановна все это видела, но ей хотелось работать за деньги, а не за трудодни.

«Я сбежала из колхоза в сорок первом. До того дожили, что ни надеть, ни обуть, ни поесть нечего. А на работу иди каждый день. Я была дояркой, подруга — учетчиком на ферме, а третья — конюхом. Мы решили убежать. Ну, отработали и 24 марта в ночь ушли, чтобы нас никто не задержал. А ведь не пускали…»

Девушкам повезло. Две недели они добирались поездом в Ярославскую область, питаясь запасенными сухарями. И никто в дороге не спросил у них документов, которых, естественно, не было. Они завербовались «на болото»: резали и сушили торф. Зарплата — 98 рублей в месяц. На них можно было купить сто буханок черного хлеба.

«Мы считали, что это очень хорошо. На свой труд не жаловались, лишь бы что-то купить. Первый «аванец» дали натурой: 15 метров ситца, шаль и платочек. Домой денег не посылали — нечего было», — вспоминает Любовь Ивановна.

Но тут началась война, и воля закончилась. Любовь Ивановна вернулась в Сибирь, теперь навсегда. Хорошо больше не жили, хотя и не роптали.

Тягучая столетняя история повергает в уныние всю семью. Правнучка Саша, очень похожая на прабабушку, жмется к ней и жалеет. Но Саша — подросток, ее грусти надолго не хватает. Она тяготится гостями и разговорами и все порывается куда-то. Мать ее отпускает.

«К подружке побежала, — слегка смущаясь, объясняет Ирина. — Они сегодня коров пасут».

Все фотографии Любови Пахомовой сгорели во время пожара. Это фото сохранилось у родственников. На нем — ее родители и семья брата

Источник



Комментарии:


Код безопасности:



Новости партнеров

bigmir)net TOP 100   

Статус

Еженедельный деловой журнал

Украинский бизнес портал

Электронный деловой журнал

Эксперт

Украинский деловой журнал

Экономические известия

Ежедневная деловая газета